Неточные совпадения
Говорил оратор
о том, что война поколебала международное значение России, заставила ее подписать невыгодные, даже постыдные условия мира и тяжелый для торговли хлебом договор с Германией. Революция нанесла огромные убытки хозяйству страны, но этой дорогой
ценой она все-таки ограничила самодержавие. Спокойная работа Государственной думы должна постепенно расширять права, завоеванные народом, европеизировать и демократизировать Россию.
Хотел ли он подарка себе или кому другому — не похоже, кажется; но он
говорил о злоупотреблениях да тут же кстати и
о строгости. Между прочим, смысл одной фразы был тот, что официально, обыкновенным путем, через начальство, трудно сделать что-нибудь, что надо «просто прийти», так все и получишь за ту же самую
цену. «Je vous parle franchement, vous comprenez?» — заключил он.
Легко жить Ракитину: «Ты, —
говорит он мне сегодня, —
о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше али хоть
о том, чтобы
цена на говядину не возвысилась; этим проще и ближе человечеству любовь окажешь, чем философиями».
Нехлюдов продолжал
говорить о том, как доход земли должен быть распределен между всеми, и потому он предлагает им взять землю и платить зa нее
цену, какую они назначат, в общественный капитал, которым они же будут пользоваться. Продолжали слышаться слова одобрения и согласия, но серьезные лица крестьян становились всё серьезнее и серьезнее, и глаза, смотревшие прежде на барина, опускались вниз, как бы не желая стыдить его в том, что хитрость его понята всеми, и он никого не обманет.
— Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться в
цене и, вероятно, мы не разойдемся из — за этого. Но позвольте мне докончить наш разговор
о нашем общем знакомом. Вы его очень хвалите. А известно ли вам, что он
говорит о своих отношениях к вашему семейству, — например, с какою целью он приглашал нас вчера в вашу ложу?
— Ах, отец родной, да кто же это тебе
о моих
ценах говорил, я и не молвила еще.
Во-первых, Привалов — миллионер (Верочка была очень практическая особа и хорошо знала
цену этому магическому слову); во-вторых,
о нем столько
говорили, и вдруг он является из скрывавшей его неизвестности…
Но вот окидывает он глазами — сидят все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого слова не сходит с их языка:
о торговых делах
говорят,
о ценах на перевозку кладей,
о волжских мелях и перекатах.
В продолжение каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы
поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую
цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что, наконец, придет же время, когда всё это купится и когда шинель будет сделана.
— Потом, — продолжал неумолимый дядя, — ты начал стороной
говорить о том, что вот-де перед тобой открылся новый мир. Она вдруг взглянула на тебя, как будто слушает неожиданную новость; ты, я думаю, стал в тупик, растерялся, потом опять чуть внятно сказал, что только теперь ты узнал
цену жизни, что и прежде ты видал ее… как ее? Марья, что ли?
Защитник, купленный зачастую
ценой последних крох состояния прогоревшего дельца,
говорит громкие высокопарные фразы
о превратности человеческой судьбы,
о законности сделок, совершенных обвиняемым, призывает в свидетели
о его безукоризненной честности лиц, сохранивших в своих сердцах чувство приязни к подсудимому, или в своих карманах барыши от счастливо ранее произведенных им операций.
Наши предки дорогой
ценой покорили, наконец, Голод: я
говорю о Великой Двухсотлетней Войне —
о войне между городом и деревней.
Чем ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и так как
цену людям, истинно нас любящим, мы по большей части узнаем в то время, когда их теряем, то, не
говоря уже
о голосе совести, который не умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы росла в нем с каждым часом более и более: никогда еще не казалась она ему так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда, заставляла его сердце обливаться кровью.
«Ах ты, — думаю, — милушка; ах ты, милушка!» Кажется, спроси бы у меня за нее татарин не то что мою душу, а отца и мать родную, и тех бы не пожалел, — но где было
о том думать, чтобы этакого летуна достать, когда за нее между господами и ремонтерами невесть какая
цена слагалась, но и это еще было все ничего, как вдруг тут еще торг не был кончен, и никому она не досталась, как видим, из-за Суры от Селиксы гонит на вороном коне борзый всадник, а сам широкою шляпой машет и подлетел, соскочил, коня бросил и прямо к той к белой кобылице и стал опять у нее в головах, как и первый статуй, и
говорит...
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии, и даже совершенно позабыл про свои прокурорские дела и обязанности, а у злосчастного Шписса, кроме роли, оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему то monsieur Гржиб, то madame Гржиб, и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю, то устраивал оркестр и руководил капельмейстера, то толковал с подрядчиком и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным), то объяснял что-то декоратору, приказывал
о чем-то костюмеру, глядел парики у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой, и всем и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом
говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!» Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера и тому подобной «дряни», то с ними Шписс не церемонился и «приказывал» самым начальственным тоном: он ведь знал себе
цену.
— Ну, стóят ли эти глупые деньги, чтобы убиваться
о них таким образом! —
говорила она ему порою, с такою светлою, искреннею улыбкою. — Я, ей-Богу, никогда не давала им уж такой особенной
цены. Ну, проживем как-нибудь!
— Я и не прошу вашего доверия: я не беру ни одного гроша до тех пор, пока вы сами скажете, что дело сделано основательно и честно.
Говорите только
о цене, какая ваша последняя
цена?
Она каждое утро, после прогулки, с десяти часов играла этюды и сонаты, справлялась часто
о ценах на разные бумаги, по-немецки
говорила как немка, обожала пирожное, заводила разговоры на патриотические темы, печенки боялась точно яда, а ветчину ела только вареную.
И об том, отчего мы бедны, и об том, отчего у нас во всем изобилие; и
о том, что изобилие уменьшает
цену на предметы, и
о том, что хотя, вообще
говоря,изобилие и уменьшает
цену на предметы, но «в то же время, до известной степени, и увеличивает ее».
— Послушайте, Александра Павловна, — начал он, — несправедливы-то вы, а не я. Вы досадуете на меня за мои резкие суждения
о Рудине: я имею право
говорить о нем резко! Я, может быть, не дешевой
ценой купил это право. Я хорошо его знаю: я долго жил с ним вместе. Помните, я обещался рассказать вам когда-нибудь наше житье в Москве. Видно, придется теперь это сделать. Но будете ли вы иметь терпение меня выслушать?
Потолковав еще некоторое время с своим помощником, Грохов, наконец, отпустил его и сам снова предался размышлениям: практическая его предусмотрительность и опытность ясно ему
говорили, что в этом огромном и запутанном деле много бы, как в мутной воде рыбы, можно было наловить денег: скупить, как справедливо
говорит Янсутский, по дешевой
цене некоторую часть векселей, схлопотать конкурс; самому сесть в председатели… назначить себе содержания тысяч двадцать пять… подобрать согласненьких кураторов, а там — отдачи фабрик в аренды, хозяйственная продажа отдельных имений, словом, золотой бы дождь можно было устроить себе в карман; но вместе с этими соображениями Грохов вспомнил
о своих недугах и подумал, что ему, может быть, скоро ничего не надобно будет на земле и что на гроб да на саван немного потребуется!
Если же случалось, что путешественники расспрашивали обо мне у самого меня, тогда я
говорил им все
о себе, и многие любопытствовали знать
о малейших подробностях, до меня относящихся; карета моя также обращала их внимание, и они советовали мне — в Санкт-Петербурге, вывезя ее на площадь, предложить желающим купить. И я от того был не прочь, лишь бы
цена выгодная за этот прочный, покойный и уютный берлин.
— Послушай, Трушко, что я вздумала. У твоего пан-отца (маменька
о батеньке и за глаза отзывались политично) есть книга, вся в кунштах. Меня совесть мучит, и нет ли еще греха, что все эти знаменитые лица лежат у нас в доме без всякого уважения, как будто они какой арапской породы, все черные, без всякого человеческого вида. Книга,
говорят, по кунштам своим редкая, но я думаю, что ей
цены вдвое прибавится, как ты их покрасишь и дашь каждому живой вид.
Ахов. Какой для тебя закон писан, дурак? Кому нужно для вас, для дряни, законы писать? Какие такие у тебя права, коли ты мальчишка, и вся
цена тебе грош? Уж очень много вы
о себе думать стали! Написаны законы, а вы думаете это про вас. Мелко плаваете, чтобы для вас законы писать. Вот покажут тебе законы! Для вас закон — одна воля хозяйская, а особенно когда ты сродственник. Ты
поговорить пришел, милый? Ну,
говори,
говори, я слушаю; только не пеняй потом, коли солоно придется. Что тебе надо?
Купец объявил сначала
о том, что он едет в свое имение, которое отстоит только на одну станцию; потом, как всегда, заговорили сначала
о ценах,
о торговле,
говорили, как всегда,
о том, как Москва нынче торгует, потом заговорили
о Нижегородской ярманке.
Старца Малафея с его губатым отроком в шияновских палестинах водворили два какие-то каменщика. Эти люди приходили осматривать помещение с большими предосторожностями.
О цене помещения для старца они
говорили с барышней, которая ведала домовые счеты, а потом беседовали с Кесарем Степановичем
о чем-то гораздо более важном.
Пока мы с г. доктором В — ским подымали вопрос
о трезвости и занимались писанием более или менее красноречивых статей, не отказываясь, однако же, ни от рюмки водки перед обедом и ни от одной из самых ничтожных наших привычек, народ, ничего не
говоря, порешил не пить хлебного вина, так как оно стало по
цене своей совершенно несообразно со средствами простолюдина…
— Ты очень щедр, — отвечала Тения, — и возвысил
цену моей красоты до того, что она стала теперь
ценою свободы моего мужа, а я язычница и, как ты
говоришь, я не имею стеснений, но ты позабыл, что наши женщины ходили в храмы богини Изиды с согласия мужей их, и это не был обман, так и это,
о чем ты
говоришь мне, касается моего мужа, а потому я должна спросить у него, согласен ли он, чтобы я купила ему свободу этою
ценой.
Тут начинались разговоры — разговоры неторопливые, с промежутками и роздыхами:
говорили о погоде,
о вчерашнем дне,
о полевых работах и хлебных
ценах;
говорили также
о близлежащих помещиках и помещицах.
На днях вот мне должна быть выдана концессия, на которой я сразу мог бы нажить миллион, не
говоря уже
о том, что если я удержу мои павшие бумаги у себя, то они с течением времени должны непременно подняться до номинальной
цены; таким образом весь мой проигрыш биржевой обратится в нуль, если еще не принесет мне барыша!..
Граф.
О, что вы
говорите, помилуйте! Вы себе не знаете
цены. Но разве вы не понимаете… mais vous êtes une femme charmante… Сожалеть
о том, что́ сделаю для вас, Дарья Ивановна!..
А
о том, что
о них будут
говорить, что
о них станут думать, — этому вздору она знала настоящую
цену.